Центральная Азия сегодня привлекает внимание Вашингтона, Пекина, Москвы и Брюсселя, хотя за многомиллиардными сделками на бумаге, заключенными под вспышки объективов, реальных проектов не наблюдается.
Похоже, что регион использует растущий интерес крупных держав, плетет венки из красивых слов и заверений, но на практике торгует пустыми фантиками.
О том, почему смена политической конъюнктуры в США не обернется для Центральной Азии потерей внимания Вашингтона, насколько далеко зашло экономическое влияние Китая и почему разговоры о разделе региона великими державами оторваны от современной реальности, Mezon Central поговорил с Темуром Умаровым, экспертом берлинского центра Carnegie.
— Демократы взяли Конгресс в США. Означает ли это смену вектора внешней политики Вашингтона по отношению к Центральной Азии? Регион вновь окажется на периферии американских интересов?
— Прекрасно понимаю, почему возник такой вопрос, и логика ваша кажется убедительной. Пока Дональд Трамп обладал всей полнотой власти в США, включая контроль над Конгрессом, он мог делать практически все, что хотел.
Однако в Центральной Азии 47-й президент преследовал не столько интересы государства, которым управляет, сколько собственные, точнее будет сказать — семейные. Некоторые проекты, появившиеся в последнее время в регионе, это подтверждают.
Темур Умаров
Поэтому вполне разумно предположить, что под давлением Конгресса Трамп свернет свою гиперактивность в регионе и Центральная Азия вернется к прежнему состоянию, когда никому не была особенно интересна. Но, на мой взгляд, это некоторое упрощение того, что мы наблюдаем в отношениях между США и Центральной Азией. Сводить все исключительно к эффекту Трампа, причем Трампа второго срока, было бы неправильно.
— Почему?
— Привлекательность Центральной Азии заложена в самом регионе. Он сам изменил свой подход к внешней политике и к тому, как позиционирует себя в мире.
Вспомним период президентства Джо Байдена и то, как его администрация выстраивала отношения с Центральной Азией. Мы обнаружим немало сходств с тем, как сегодня ведут себя с регионом Трамп и его команда.
Да, есть аспект семейственности хозяина Овального кабинета, и в этом кроется один из рисков, на которые пошли страны Центральной Азии, сделав большую ставку на родственников американского президента. Теперь демократы, занявшие Конгресс, могут поднять все эти вопросы и начать разбирательства, связанные с конфликтом интересов и инвестиционными проектами.
Темур Умаров
В частности, в Казахстане с участием детей Трампа. Насколько эти проекты соответствовали требованиям прозрачности инвестиционной деятельности американского бизнеса? Соответственно, многие инициативы, которые Центральная Азия рассматривала как свидетельство прорыва в отношениях с Америкой, в дальнейшем могут стать подвохом, подорвать доверие и долгосрочные отношения между США и странами региона.
Но я бы не стал склоняться к катастрофическим сценариям. Центральная Азия продемонстрировала, что умеет достаточно гибко взаимодействовать с любой администрацией — будь то традиционные демократы во главе с Байденом или радикальные MAGA-республиканцы в лице Трампа и его сторонников. Центральная Азия сможет подстроиться под любую администрацию.
Тем более что растущая конфликтность в мире открывает дополнительные возможности для стран, находящихся между двумя или тремя разными лагерями. Она позволяет им играть на пересечении интересов крупных держав, находить свою нишу и определять собственное место в мире. Центральная Азия успешно демонстрировала это в последние годы.
Сближение Центральной Азии происходит не только с Вашингтоном, но и со всеми другими крупными игроками — Китаем, Россией, Евросоюзом. Мы видим, что регион налаживает контакты даже со странами, которые прежде не проявляли здесь особой активности.
То есть дело не только в администрации Трампа и ее положении в США. Дело в том, что сама Центральная Азия изменилась.
— Но не в отношении Китая. Позиции Пекина усиливаются в геометрической прогрессии, все страны активно привлекают китайские деньги. В частности, Узбекистан. Чрезмерное присутствие Поднебесной в регионе напоминает экономическую экспансию. Или нет?
— Сегодня в мире практически не осталось стран, которые не зависели бы от Китая экономически. Все государства, включая развитые, настолько тесно связаны с китайской экономикой, что уже не могут от нее отказаться. Это касается в том числе США и Евросоюза.
Более 100 стран мира указывают Китай среди своих главных экономических партнеров. Это реальность, которую всем необходимо признать и принять, а затем выстраивать свою политику с учетом собственных финансовых возможностей.
Если говорить об Узбекистане, то здесь прежде всего бросается в глаза так называемый эффект низкой базы. До 2016 года Узбекистан был очень осторожен в вопросах привлечения иностранных инвесторов. В целом в торговле страна отдавала приоритет развитию отечественных производителей. Однако такая политика проводилась для того, чтобы укрепить внутренние монополии, связанные с политическими элитами. Поэтому протекционизм всегда был одной из основ узбекской экономики.
Придя к власти, Шавкат Мирзиеев провел реформы и открыл узбекскую экономику для иностранных инвесторов, в том числе китайских. И Китай, воспользовавшись окном возможностей, быстро стал главным претендентом на экономическое влияние в стране. Он, в принципе, достаточно активно присутствует в регионе. Пекину есть что предложить, а Узбекистану, как и другим странам Центральной Азии, есть что потреблять, учитывая стремительно растущий рынок. Вопрос в том, насколько государствам региона, и Узбекистану в том числе, удастся сбалансировать усиливающееся китайское присутствие с другими игроками. Пока что, как мне кажется, Ташкенту удается лавировать. В отличие, скажем, от Казахстана.
Мы видим, что одна из сфер, которая очень быстро развивается благодаря китайским инвестициям, — это зеленая энергетика. Китайцы строят солнечные электростанции, устанавливают ветряные мельницы. Но в Узбекистане они вынуждены идти на сотрудничество в том числе с саудовскими инвесторами и совместно развивать проект ACWA Power — крупнейший в регионе в сфере солнечной энергетики.
В Казахстане же китайцы реализуют подобные проекты самостоятельно, по принципу связанных кредитов. Это означает, что вы получаете займ по сниженной ставке, но обязаны привлекать для его реализации исключительно китайских подрядчиков.
В Узбекистане подобная практика распространена в меньшей степени. Да, Китай становится главным кредитором. Но помимо него есть еще Всемирный банк, который предоставляет сопоставимые объемы кредитов, а в некоторых отраслях и больше.
Кроме того, тот порог по объему китайских займов относительно государственного долга, который уже преодолели Кыргызстан и Таджикистан, Узбекистан пока не достиг. Поэтому Ташкент может брать дополнительные кредиты и при этом чувствовать себя относительно комфортно. Выплачивая их, страна не оказывается в ситуации дефолта. Узбекская экономика растет, а объем кредитов пока не превышает опасной черты.
Соответственно, присутствие Китая в Узбекистане визуально увеличивается, но в целом остается в контролируемых масштабах.
Темур Умаров
— В середине ноября запланирован саммит АТЭС. На его полях предполагается трехсторонняя встреча Пекина, Вашингтона и Москвы. В некоторых центральноазиатских пабликах уже высказывается гипотеза, что Центральная Азия может появиться на повестке. Или мы не настолько интересны геополитическим игрокам?
— В рамках АТЭС, возможно, состоится трехсторонний саммит. Китай подтвердил свое участие буквально на днях. Но поверьте мне, про Центральную Азию на этой встрече говорить не станут. У трех этих стран огромное количество других вопросов, которые им необходимо решить. У каждой свои. Думаю, даже война в Украине, скорее всего, не будет обсуждаться.
Идея о том, что все великие державы мира собираются вместе, чтобы обсудить, как разделить между собой Центральную Азию, с одной стороны, выглядит как нарратив, представляющий регион центром мира. Но, по сути, это колониальный подход, популярный еще в XX веке. Подобные прожекты развивали в гостиных разного рода эксперты, в том числе в контексте концепции Хартленда (Heartland). Однако сегодня это представление оторвано от реальности.
Никто не собирается делить Центральную Азию. Да и сама Центральная Азия не допустит, чтобы ее кто-то рассматривал как предмет торга. Это не шкура козла. Регион — живой организм, который самостоятельно действует и принимает решения.
Темур Умаров
— Есть ли у Центральной Азии как у региона шанс обрести собственную субъектность и заинтересовать партнеров не по отдельности, а как единое сообщество, как полноправный партнер за одним столом переговоров?
— Мне кажется, что многие наблюдатели за Центральной Азией на самом деле недооценивают тот уровень агентности, которым регион уже обладает. Вы привели в пример Евросоюз. Но ведь и Евросоюз не воспринимается как самостоятельный субъект международных отношений ни Китаем, ни США.
— Да, я понимаю, о чем вы говорите. Европе, практически, отказали в праве голоса по Украине. Хотя ситуация может сейчас измениться с приходом демократов в Конгресс.
— Мы с вами здесь на одной странице, как говорят американцы. Но зацикленность на себе любимых — это особенность нарциссического мышления великих держав. Они считают, что весь мир вращается вокруг них и все вопросы решаются исключительно в Кремле, Белом доме или Чжуннаньхае. Все остальное не имеет значения.
Такое мышление переносится и на другие регионы. Мы наблюдаем это повсюду: мол, остальные еще недостаточно обрели силу и влияние, и нужно понять, как достичь того момента, когда нас начнут воспринимать всерьез.
Но если мыслить такими категориями, тогда нам нужно срочно искать доступ к ядерному оружию и, подобно КНДР, пытаться влиять на мировую политику с помощью ядерной дубинки. Такой вариант существует.
Однако, как продемонстрировал Иран, можно пытаться создать впечатление, что у вас есть ядерное оружие, но тогда существует большая вероятность, что к вам придут. Или можно стать как Израиль. Примеров того, как быстро нарастить мускулы, достаточно.
Но Центральная Азия выбрала совершенно другой путь. Об этом есть прекрасная книга Тогжан Кассеновой. Ведь в параллельной вселенной Казахстан не отказался бы от ядерного оружия, и было бы очень интересно наблюдать за тем, как развивались бы события. То же самое касается Украины, если бы она не передала России свой ядерный арсенал. Но это отдельный вопрос.
Когда мы говорим о влиятельности Центральной Азии, то недооцениваем тот факт, что регион уже обрел субъектность и влияет на события, происходящие непосредственно в нем.
Посмотрите на огромное количество саммитов в формате C5+1, на визиты глав государств региона, которые теперь разъезжают по миру в составе пятерки. Это беспрецедентный уровень вовлеченности в межрегиональные процессы.
При этом в самой Центральной Азии ничего экстраординарного не происходит. Нет, как в 2001 году, войны США и их союзников с Афганистаном. Нет американских военных баз, нет распада СССР, который привлек внимание к региону. Да, есть война в Украине, но она происходит не в Центральной Азии.
Соответственно, наши страны привлекают к себе внимание практически из ничего, из воздуха. И это происходит впервые в истории региона. Многие недооценивают этот факт, как и то, что интерес к Центральной Азии, по сути, выстроен на пустом месте.
Темур Умаров
Да, есть определенные критические минералы, редкоземельные металлы. Но в реальности мы пока не увидели ни одного проекта, в рамках которого внешние игроки действительно начали бы их добывать. Многомиллиардный проект, который дети Трампа реализуют в Казахстане, все еще находится в зачаточном состоянии. Если мы сейчас попытаемся сфотографировать процесс разработки месторождений, у нас ничего не получится, потому что этого процесса попросту не существует.
Соответственно, пока Центральная Азия продает воздух. Это хороший дипломатический инструмент, свидетельствующий о том, что регион не сырьевой придаток, а гибкий дипломатический актор, который продает ожидания и обещания.
— Это мудро, прагматично и, по-восточному, тонко?
— Да. Если исходить из тех ресурсов, которыми располагает Центральная Азия, и ее внутриполитического контекста, это не самый плохой вариант из всех возможных.
— На ваш взгляд, если через два года на президентских выборах в США победит демократ, удастся ли политическим элитам ЦА наладить с ним контакт?
— Я бы не стал недооценивать гибкость Центральной Азии и ее способность подстраиваться под любую администрацию Белого дома. Тем более что регион не входит в список приоритетов США и вряд ли войдет в него в будущем. Соответственно, и ожидания здесь ниже. Никто не рассчитывает на какие-то конкретные шаги или определенный подход со стороны той или иной президентской команды.
То же самое происходило при Байдене и происходит сейчас при Трампе. Еще при Байдене начались дискуссии о критических минералах. То есть прагматичный подход к региону просматривался уже тогда. Вопросы демократизации общества и прав человека отошли на второй план и не поднимались во время публичных встреч. Американские дипломаты объясняли, что обсуждают эти вопросы за кулисами, чтобы не ставить своих центральноазиатских партнеров в неудобное положение.
Иными словами, все тенденции, которые мы наблюдаем сегодня, проявились еще тогда. Просто администрация Трампа хочет, чтобы мы думали, будто именно он открыл Центральную Азию для Америки и стал первопроходцем в регионе. Но это совершенно не так. Формат C5+1 существует уже десять лет. Еще до его появления действовал формат TIFA между США и Центральной Азией, который Вашингтон продвигал в регионе в 2000-х годах.
Вашингтон хорошо знает нас, а Центральная Азия уже не раз подстраивалась под разные американские администрации. Мне кажется, что сегодня инициативу задает сама ЦА, а не Белый дом.
Да, меняется стилистика, меняются действующие лица, но прежде еще не было администрации, которая настолько навязчиво продвигала бы интересы собственной семьи. С таким мы сталкиваемся впервые. Это особенность политики Трампа. Но придут другие со своими особенностями, и Центральная Азия приспособится и к ним.
— А что с санкционным давлением?
— А что с ним? Оно было и остается. Ограничительные меры действуют, хотя Трамп и обещает их отменить. Да, проверки станут жестче, но они и были таковыми в 2022-м, 2023-м годах. Я не вижу здесь какой-то принципиально новой проблемы, к которой Центральная Азия не смогла бы подготовиться.